Светлана АНАНЬЕВА

Казахстанская Пушкиниана

Сколько имен, теперь уже принадлежащих всему миру, высек на скрижалях памяти этот удивительный, загадочный и необыкновенно красивый казахский город — Алма-Ата... Среди них одно, неразрывно связанное в нашем сознании с Великим поэтом России. Имя необыкновенного человека — писателя, ученого, исследователя — своим творчеством навсегда соединившего Пушкинский Дом в Ленинграде с Алма-Атой. НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ РАЕВСКИЙ — член Союза писателей СССР, удостоенный звания «Заслуженный работник культуры Казахской ССР».

Еще семнадцать лет назад Н.А.Раевский, необычайно любознательный и сильный духом человек, гулял по улицам нашего города, тоже ставшего для него родным, наслаждаясь ароматом цветущих садов, величием гор и его притягательной духовностью...

Заразительная, страстная увлеченность Н.А.Раевского А.С.Пушкиным не только была стимулом его творческих интересов, но и давала потребность жить, чтобы завершить начатое. В одном из последних интервью, он скажет: «Не могу ничего не делать. И, хотя мне уже за 90, все-таки хочется работать, работать, работать. В данное время я занят подготовкой очередной книги о Пушкине, о которой думаю уже много десятков лет...». Тема этой книги прошла через всю его жизнь, начиная с того памятного момента, когда он впервые открыл для себя не просто великого поэта, но человека, полного чувств, эмоций, высокого патриотического подъема. Н.А.Раевский назвал ее «Пушкин и война», и она была первой в его пушкино-ведческих исследованиях. Почему именно эта тема стала предметом его пристального и детального изучения? Думаю потому, что помнилось еще то время, когда он сам носил мундир офицера и служил своему отечеству отважно и честно. И его патриотический порыв был так созвучен тем пушкинским настроениям, которые пробуждали горячее желание избранного Богом пиита доказать свою любовь к России, защищая ее на поле брани. Да и в самом начале своих увлеченных поисков Николай Раевский уже понимал, что нашел тему, до него практически не изученную.

Откуда это непреодолимое желание ратных подвигов? Почему главные герои многих пушкинских стихотворений и прозы -люди военные? Ответы на все эти вопросы

Раевский стал искать в родословной поэта и его близком окружении. Начинающий исследователь, знавший о войне не понаслышке, не мог не заметить и то, как правдиво изображал Пушкин, в общем-то, человек светский, все события театра военных действий.

Неожиданные повороты судьбы и уникальные находки расширят исследования Николая Раевского новыми темами, определившими лейтмотив его первой книги о Пушкине, которую опубликует он лишь спустя тридцать лет. Так случилось, что многое из его жизненных коллизий и пушкиноведческих исследований ему придется поручить своей памяти.

Невозможно понять феномен Николая Раевского, в семьдесят лет издавшего свою первую книгу, которая сделала его знаменитым и ставшую началом его стремительной (как может показаться) карьеры писателя, не всматриваясь пристально в сюжет его интересной, но подчас, драматичной судьбьъ Изсе-тжи^ чтозлачмлазнейАпш-Аха?

Именно в Алма-Ате у Николая Алексеевича Раевского впервые появилась возможность рассказать огромному количеству читателей о том новом Пушкине', которого он открыл. Все его книги, посвященные Пушкину, и исторические повести, неоднократно переизданные, мемуарные произведения и дневники были опубликованы в Алма-Ате. Приехав в шестидесятые годы прошлого столетия в этот неповторимый во всех смыслах город - средоточие культурной и научной мысли — Н. Раевский не только прикоснулся к его уникальной духовной среде, он сам стал ее частью. Здесь он встретился с известным литератором, игравшим заметную роль в развитии русской педагогической мысли в конце девятнадцатого века — Николаем Николаевичем Кнорингом. Который до Ата-Аты, живя в Париже, много лет заведовал книжным отделом знаменитой Тургеневской библиотеки — крупнейшего в Европе книгохранилища русских дореволюционных книжных и журнальных изданий. И приложил немало сил к восстановлению после второй мировой войны ее бесценных фондов. В его личном архиве хранился один из образцов всеобщей любви к А.С.Пушкину — рисунок Жана Кокто. Этот рисунок был эскизом пригласительного билета на парижскую выставку Сергея Лифаря, проходившую в зале Плейель в рамках столетнего юбилея со дня смерти А.С.Пушкина, где экспонировались пушкинские автографы.

В Алма-Ате Раевский виделся и с зятем Н.Н.Кноринга Юрием Борисовичем Софиевым - известным поэтом французской эмиграции, дружившим с И.Буниным. В то время Ю.Софиев работал художником - анималистом в Институте зоологии Академии Наук КазССР. Их судьбы были в чем-то очень похожи. Здесь же Николай Алексеевич познакомился и был дружен с семьей литературоведа и поэта-переводчика с мировой известностью Александра Лазаревича Жовтиса... Олжас Сулейменов, Леонид Кривощеков, Максим Зверев и еще очень много замечательных и талантливых людей — литераторов и не только встретит Николай Алексеевич Раевский, почти тридцать лет прожив в Алма-Ате.

Так удивительным образом соединились здесь судьбы Н.Раевского, А.С.Пушкина и Города...

... Самые ранние свои воспоминания связывал Николай Алексеевич с уходящим девятнадцатым веком. Тогда, в 1899 году, находясь в гостях в Петербурге, услышал он от своей прабабушки Софии Марковой рассказ о том, как она, шестнадцатилетняя ученица Патриотического института благородных девиц, на придворном балу видела Александра Сергеевича Пушкина, хотя представлена ему не была. «Позже, Коленька, когда ты вырастешь, ты узнаешь, кто такой был этот великий человек, и вспомнишь меня», - говорила она...

А в это время в далеком от столицы на Неве городе Верном, в честь столетия со дня рождения, улица Бульварная была переименована в улицу А.С.Пушкина, которая носит это имя и до сих пор. Нельзя обойти вниманием и тот факт, существенно повлиявший в будущем на судьбу Николая Раевского, что в этом же году профессор Академии Генерального штаба генерал А.Михневич опубликовал к юбилею в военном журнале «Разведчик» свою статью «Пушкин как военный писатель». Этот очень популярный в то время журнал распространялся во все офицерские собрания России. Его получило и Верненское офицерское собрание. (В Национальной библиотеке РК, в Алма-Ате, в редкой коллекции дореволюционных .журналов, хранятся номера «Разведчика» с этой статьей).

Но пока жизнь Коли Раевского никак не связана с этими обстоятельствами... Детская пытливость обнаружила в нем талант исследователя. «С очень раннего возраста у меня появился определенный интерес к многообразному миру насекомых, а лет с восьми-девяти я очень увлеченно начал собирать коллекции бабочек и жуков.... Именно эти яркие впечатления подготовили мой ум к занятиям уже настоящей наукой о насекомых, называемой энтомологией, и тем ее разделом, который больше всего меня интересовал — лепидоптерология, то есть наука о бабочках». Позже, когда он стал учеником Каменец-Подольской гимназии, в круг его увлечений вошли еще и физика с математикой.

Все, включая самого Николая, представляли его судьбу как ученого —путешественника. «Директор гимназии, вручая мне аттестат зрелости с золотой медалью, сказал: «Ну а Вам, Раевский, желаю двигать науку вперед»». Вскоре, став студентом Петербургского Университета, он с увлечением погружается в научное естествознание. Но события первой мировой войны заставили Николая Раевского изменить своему призванию.

«Так как объявленной в это время мобилизации студентов я не подлежал, она касалась только первокурсников, а я уже был на третьем курсе, то решил добровольно поступить в Михайловское артиллерийское училище с тем, чтобы, пройдя ускоренный курс, отправиться на войну... Откуда взялась во мне страсть военного человека — не могу понять до сих пор. Как бы там ни было, я почувствовал, что не смогу уже быть в стороне от великих, как мне казалось тогда, событий...» Он выдержал строгий конкурсный отбор, который был при поступлении, несмотря на военное время. В памятном 1916 году подпоручик Раевский отправляется на фронт. Сначала на Южный, затем в распоряжение командования Юго-Западным фронтом. Свое первое боевое крещение он получил во время знаменитого «брусиловского прорыва». Как это у Поэта?

«Все будет ново мне: простая сень шатра, Огни врагов, их чуждое взыванье, Вечерний барабан, гром пушек, визг ядра И смерти грозной ожиданье»

(А.С.Пушкин «Война», 1822 г.)

Войну он окончил опытным боевым офицером, командиром батареи, был представлен к награде. Но его мечте о дальнейшей военной карьере и службе в Генеральном штабе не суждено было сбыться. Оказавшись в лабиринте исторических событий того времени, Раевский был вынужден принимать решения, от которых зависела не только его личная судьба. «Я один из очень, очень многих людей нашего поколения, которым именно в молодости приходилось сплошь да рядом брать на себя ответственность не по годам...». В своем дневнике, ко- торьгй позже, уже в Алма-Ате, будет опубликован как мемуары «Тысяча девятьсот восемнадцатый год», двадцатитрехлетний Николай Раевский запишет: «Большевистский переворот застал нас на Румынском фронте. Как и в большинстве артиллерийских частей, расформирование батареи проходило спокойно. Никаким оскорблениям мы, офицеры, не подвергались, но, тем не менее, моральное наше состояние было ужасное. Армия умирала. Россия разваливалась».

Он примет решение. Вступив, в отличие от своих братьев, в Добровольческую армию, Николай Раевский останется верен белому движению. Не дай Бог, еще хоть раз кому-то пройти через жернова такого выбора и мучительно пытаться понять — правильным ли он был? «У многих из нас, бывших офицеров, была уверенность, что защищаем мы не только свой классовый интерес, а Родину, Россию, ее великую культуру..».

Его «Добровольцы. Повесть крымских дней» не просто честный рассказ о судьбе армии Врангеля, но картины ломающей сознание трагедии, выписанные судьбами отдельных людей, судьбой самого автора.

«...Катится железное колесо и давит нас одного за другим. Оно неумолимо и слепо и никому не остановить его бега и не изменить пути его. Наскочит — раздавит.

...Чем они, в конце концов, виноваты, бедные?.. Разве только тем, что родились не вовремя... как раз тогда, когда колесо сорвалось и покатилось. Одна надежда, что мимо прокатится. Или нам надо бежать...»

В 1921 году капитан Раевский в составе разбитой армии Врангеля покидает Россию... Греция, Болгария, Чехословакия...

А город у подножья Тянъ - Шаня, получив уже имя, которое гораздо позднее станет для Николая Алексеевича Раевского значимым и дорогим -Алма-Ата, словно человек, попавший в эпохальный водоворот, почти полностью разрушается страшным селевым потоком. Это станет началом его активного строительства.

В 30 лет, оказавшись в Праге, Николай Раевский становится студентом естественного факультета знаменитого Карлова университета. Нужно было учиться жить снова... Он с глубоким интересом и серьезным отношением принимается за разработку очень сложной биологической проблемы. Одновременно с университетским он проходит трехгодичный курс литературной секции Французского института имени Эрнеста Дени. «Здесь, в аудитории института, начинается мое увлечение литературным творчеством, здесь сделал я первые шаги в том деле, которое вскоре стало единственным смыслом моей жизни». Окончив институт, Раевский получает премию за конкурсное сочинение о французском классицизме, которую потратит на научную поездку в Париж.

Вернувшись в Прагу, он продолжает свои исследования по биологии, пока октябрьским вечером 1928 года не происходит событие, перевернувшее всю его судьбу. Он заболевает... На всю жизнь... Пушкиным...

Заведующая одной их пражских библиотек, завсегдатаем которой он был, зная круг его интересов, предложила Николаю Алексеевичу два томика писем Пушкина, под редакцией Модзалевских. «До этого дня я любил Пушкина честной, не формальной, любовью. Но с совершенным равнодушием относился к вопросам научного пушкиноведения и на эту тему ничего еще не прочел».

Дома он читал всю ночь, а утром, по дороге в университет, ловил себя на том, что все мысли его захвачены Пушкиным. Не его стихами, а им самим — человеком, который творил прекрасные стихи. Жил. Любил. Страдал... «Человек, рожденный не для житейского волнения, не для корысти, не для битв, а для вдохновения, для звуков сладких и мо- литв — и вдруг эти неоднократные попытки стать военным. Пушкин, весь полный противоречий, а точнее, само противоречие, но уже не мрамор, не бронзовая фигура, а живой человек, не до конца понятый, полный загадок, стал для меня вдруг таким близким, таким родным».

В душе талантливого ученого- биолога Раевского происходила серьезная внутренняя борьба: зоология или пушкиноведение? И все же диссертацию он защитил, и вместе с дипломом доктора естественных наук получил почетное предложен ие опубликовать ее в трудах Чехословацкой Академии наук и искусств. Но он отказался и от этого лестного предложения, и от места, занимаемого в лаборатории. «Теперь я был душевно свободен и сказал себе: - Довольно зоологии, да здравствует Пушкин!»

Тему, над которой начал свою работу Николай Алексеевич, тщательно изучая не только тексты Пушкина, но и очень богатую чешскую пушкиниану, он определил для себя как «Пушкин и война». Она, в имеющихся в Праге изданиях, была едва затронута и носила лишь характер отрывочных суждений. Н.Раевский не мог понять, почему же нет монографии на эту тему? И только со временем, кропотливо собирая и анализируя материалы, он понял, что написать ее мог бы только опытный пушкинист, хорошо знакомый с военным делом. «В противном случае пострадает либо Пушкин, либо изображение войны».

В это же время, обретя уже статус столицы, Алма-Ата получает в подарок от Ильяса Джансугурова еще один (после переведенной М.Бе-кимовым «Капитанской дочки»), перевод на казахский язык А.С.Пушкина - «Евгений Онегин». Хотя в раздолье казахских степей уже давно звучал этот роман, талантливо пересказанный Абаем, который стал и автором мелодий на письма Татьяны и Онегина.

Круг пушкинологических исследований Н.А.Раевского постепенно расширялся, далеко не ограничиваясь только темой «Пушкин и война», несмотря на то, что он вынужден заниматься профессиональными переводами по медицине и биологии, с чешского на французский. Однажды, случайно, Раевский узнает, что где-то в Словакии живет дочь Александры Николаевны Гончаровой, свояченицы А.С.Пушкина, в замужестве Фогель фон Фризенгоф. Тщательно и настойчиво начнет он свои поиски ближайшего окружения поэта. Конечно же, Николай Алексеевич понимал, что документы, касающиеся жизни Пушкина, в том числе и его переписка, могут находиться, только у особ титулованных и богатых, поэтому для поиска ему необходимы были связи, позволявшие получить рекомендации в этом обществе.

«Мне удалось, живя за границей, завязать ряд знакомств в той среде, к представителям которой попали пушкинские материалы. Я считал, что, разыскивая их, по мере сил выполняю свой долг перед русской культурой, перед светлой памятью гения, так рано ушедшего от нас...».

Здесь началась и его дружба с семьей Набоковых, а некоторое время спустя, и личное знакомство с уже известным в ту пору писателем, приехавшим из Америки навестить родных. «С Владимиром Владимировичем Набоковым я познакомился в Праге в начале тридцатых годов... Живо помню нашу первую встречу. Она была посвяшена Пушкину. Я решил показать дорогому гостю очень интересную выставку «Пушкин и его время», организованную художником Николаем Васильевичем Зарепким. Этот пушкинист-любитель собрал очень интересные иконографические материалы, среди которых было немало доселе неопубликованных новинок. Зарецкий использовал малоизвестные материалы, хранившиеся у Григория Григорьевича Пушкина, одного из потомков младшего сына поэта. Выставка была размешена в витринах Государственной публичной библиотеки».

Их связывали не только литературные интересы (Н.Раевский, еще до личной встречи, переписывался с Набоковым, и Владимир Владимирович очень лестно отозвался о содержании и стиле его автобиографической повести «Добровольцы»), но и бабочки, с детства любимые обоими. Они, при встрече — как самозабвенный чуда к-энтомолог, герой повести Набокова «Пильграм» — с удовольствием вслух предавались мечтам о путешествии в недоступные для них тропики.

Их связывала и безграничная, шемяшая любовь к Ролине. Любовь людей, оторванных от нее и нестерпимо тоскующих...

Наш дом на чужбине случайной, где мирен изгнанника сон, как ветром, как морем, как тайной, Россией всегда окружен.

(В.Набоков «Родина», 1927г.)

Они переписывались до самой кончины Владимира Владимировича. «Набоков ушел в историю как единственный русс ко-английский писатель, но моя память сохранила все же его образ как писателя чисто русского, убежденно русского. В его романах чувствуется, что автор горячо и действенно любит Россию... Я знал о Набокове, что он в принципе был против революции, считал, что Россия должна развиваться без потрясений, эволюционным путем. Думаю, что из этих же соображений он был против вооруженной контрреволюции, которая, как и революция, сопровождалась обильным кровопролитием...».

Именно Пушкин, его личная, творческая, судьба помогали Николаю Раевскому ощущать за границей связь с Родиной, выйти из духовного тупика, как он позже напишет сестре «не впасть в ничтожество».

Он продолжил исследования пушкинианы. И в 1937 году, к празднованию столетия со дня смерти поэта, Раевский, обобщив собранные материалы, делает двухчасовой доклад на тему «Пушкин и война» перед квалифицированной аудиторией, где присутствовали не только русские, но и французы, и чехи, знавшие русский язык. «Мое первое выступление по Пушкину вызвало оживленный интерес, может быть, отчасти и потому, что возможность мировой войны становилась все более ясной. И внимание к вопросам войны и мира обострилось решительно у всех. Пушкин верил, что через сто лет армии не будет, но, увы...»

К юбилейной дате в Алма-Ате выходит постановление о присвоении Государственной библиотеке - имени Пушкина. Издается трехтомное собрание сочинений А.С. Пушкина на казахском языке. Вместе с тем город, как и все огромное советское государство, обретает страшный символ времени — «черный воронок».

В далекой Праге Николай Раевский так и не узнает (он сознательно не ведет переписку с родными), о том, что младший его брат Алексей — убежденный борец за Советскую власть — в этот год будет расстрелян, а любимая сестра Соня после ареста выслана вместе с мамой на поселение в Караганду...

Постепенно круг исследований по Пушкину заметно расширяется. И у Раевского появляется надежда найти архив супругов графини и графа Фикельмон, которым посвятил он в дальнейшем более двадцати лет, собирая все возможные материалы. Кроме того, поиски дочери Александры Фогель фон Фризснгоф увенчались успехом, и судьба привела его в Словацкий замок Бродяны. «По одноколейной дороге среди гор полупустой поезд медленно тащится на восток к долине реки Нитры, где и стоит замок Александры Николаевны. Отсюда еще очень далеко до России, но словацкие женщины, куда больше похожи на русских, чем чешки. Моя соседка распеленала ребенка, целует его и совсем по-русски говорит: «Душенька»...

Не без волнения я переступаю порог замка, в котором десятки лет жила и закончила свои дни баронесса, в прошлом Азя Гончарова. Что-то я увижу здесь?..

Итак, архива я не видел и ничего определенного о нем сказать не могу. Зато портретов, рисунков, мемориальных вещей, в то время никому не известных, я увидел множество... Поэт Владислав Ходасевич, которому я сообщил о результатах поездки в Бродяны, написал мне. что я нашел клад».

Знакомство с обитателями замка и никем до него не исследованными материалами станут началом его первой книги о Пушкине.

Вторжение фашистов в Чехословакию сделало невозможной следующую поездку в Бродяны и визит к потомкам графини Фикельмон, поэтому Раевский составляет биографические заметки, занимаясь темой «Пушкин в Эрзурумском походе». Большая часть работы была завершена, когда Николай Раевский, в числе сорока шести человек, как считалось, небезопасных для гитлеровской Германии, был арестован.

«Продержав меня два с половиной месяца в тюрьме, гестапо, очевидно, решило, что для победоносного в то время третьего рейха этот русский литератор не столь уж опасен. Меня поэтому выпустили на свободу, но взяли подписку о невыезде из Праги. Немцы, к счастью, не знали, что я некоторое время тому назад написал не очень безопасную статью для французского журнала, издававшегося в Праге. В числе немногих я ясно понимал, что Чехословакия предана. Я подробно записал свои переживания тех дней, когда Бенешу не оставалось ничего другого, как подчиниться диктату западных держав. Несколько десятков страниц моего дневника я перевел на французский язык и озаглавил этот отрывок «Пражской войны не будет». По аналогии с известной драмой Жироду «Троянской войны не будет».

Я закончил свою статью, вернее, серию выдержек из своего дневника, короткой фразой: «Мне стыдно!»».

Через 41 год, приехав в Чехословакию, он узнает, что его помнят не только как писателя, чей творческий путь начинался здесь, но и как патриота этой много пережившей страны.

Все военные годы, зарабатывая на жизнь уроками французского и русского языка, Раевский продолжает свои исследования по Пушкину, с большим трудом получив разрешение в Пражской библиотеке на пользование научной литературой, изданной в СССР. Ему приходилось работать даже под надзором.

Все свои рукописи и другие, наработанные по исследованиям материалы, особо редкие книги и художественные переводы Клоделя, Жироду, Тагора, он передал надежным людям и в университетскую библиотеку, когда стало ясно, что в скором времени в Праге начнутся бои.

Алма-Ата военных лет становится научным и культурным центром эвакуации. Сюда переедут киностудии «Мосфильм» и «Ленфильм». Здесь живут и работают писатели К.Паустовский, В. Луговской, С.Маршак, А.Толстой, М.Зощенко, С.Михалков,О.Форш и еще около ста писателей из России, Украины, Белорусии. Артисты Н.Жаров, Н. Черкасов, Б. Чирков, Н.Сац, режиссер Сергей Эйзенштейн и многие другие.

Учеными, вместе с производственниками, внедряются десятки предложений оборонного и народно-хозяйственного значения. В Ачма-Ате трудятся ученые с мировым именем И.П.Бардин, В.И.Вернадский, Л.С.Берг, Г.Ш.Лифшиц, Н.Ф.Гамалея, Н.В.Цицич, С.Г.Струмшшн, Л.М.Мандельштам, СЕ. Малое и еще целая плеяда представителей научной элиты.

В Государственной библиотеке им. А.С.Пушкина сотрудниками эвакуированного из Москвы Института Истории Никитиной и Дружининым создается фундаментальная научная работа по «Истории Казахской ССР». Позже в Алма-Ате вышла книга с таким названием. Она была первой среди подобных, созданных во время войны.

За долгожданной победой — новый арест. Теперь посадили свои... «За сотрудничество с мировой буржуазией»... И опять его «спасет Пушкин»... Председатель суда военного трибунала, полковник оказался пушкинистом-любителем. Николай Раевский получил самый маленький срок - пять лет. Сначала лагерь, затем поселение. Случай помог ему передать из лагеря пакет с описанием пражских исследований в Пушкинский Дом. Позже он напишет сестре из ссылки: «Я рад, что пакет не бросили в печку, а доставили по адресу». И тогда Институт литературы официально обратился к одному важному лицу, обосновывая свое ходатайство тем, что материалы Николая Алексеевича Раевского имеют важное научное и общенациональное значение. До сих пор в архиве Пушкинского Дома хранится копия этого письма.

Местом ссылки выбирает он Минусинск, зная, что там находится известный далеко за пределами России краеведческий музей имени Н.М.Мартьянова. А при нем есть самая богатая в Сибири, после Томского университета, библиотека. Но возобновить работу по Пушкину ему все-таки не удается. Поэтому свою неудержимую тягу к перу он посвящает повести- сказке для взрослых «Джафар и Джан», с присущей ему тщательностью изучая древне-арабскую литературу. Ему удается писать лишь после длинного рабочего дня. На купленных, послу-чаю, бумажных обрезках, создавая прекрасные картины любви между арабской красавицей принцессой и пастухом-музыкантом. Закончив одну повесть, он тут же принимается за другую, посвященную древнегреческому поэту Фсокриту. Чтобы познакомиться с творчеством поэта, Николай Алексеевич делает заказ в библиотеку Ленина. Откуда ему вместе с единственным, полным русским переводом, присылают также и английское издание с обширными комментариями. Помогало в работе над повестью и его давнее, пражское увлечение древнегреческой философией. В далекой, холодной Сибири, где и чернил то достать было нельзя, потому, что все леденело от стужи, рождались сочные пейзажи греческой идиллии.

В Минусинске начнется его переписка с единственной из всей семьи оставшейся в живых, сестрой Соней. В письмах к ней он искусно прятал среди будничных событий рассказы обо всем, чем жил все предыдущие годы.

Работал Николай Алексеевич в больничной лаборатории, брал кровь - на анализы. «Я единственный лаборант с ученой степенью в районной лаборатории, на всем огромном пространстве от Ледовитого океана до Монголии», - напишет он чуть позже Соне в Караганду. Из одного поселения — в другое... И на этом поприще он проявит большую ответственность и талант ученого, применив к исследованию анализа крови знания по теории вероятности, с которой познакомился еше в артиллерийском училище. Это спасет не одну человеческую жизнь.

Ежедневно три часа в день посвящал Николай Алексеевич и работе в музее, делая описания богатейших коллекций по зоологии и ботанике. Из-за музея Н.А.Раевский добровольно продлит свою ссылку еще на восемь лет. Двадцать пять тысяч ботанических и восемь с половиной тысяч зоологических объектов им будет приведено в порядок... И снова вспоминаются известные строчки:

Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье...

1954 год был памятным для Алма-Аты празднованием столетнего юбилея. Молодая столица активно растет, в ней кроме жилых зданий появляются Дом Правительства, главный корпус Академии Наук Каз.ССР,

Центральный стадион, ставшие сегодня архитектурной достопримечательностью города. В столице работает более ста школ, свыше десяти вузов и около трехсот библиотек.

Наконец, Н.А.Раевский получает долгожданную возможность приехать к сестре в Караганду. Его так обрадовала их встреча — и разговоры, разговоры... Уже по возвращении, Николай Алексеевич напишет сестре: «Пятнадцать дней, проведенных у тебя, были чудесной моральной ванной из ободряющей воды. Только выходить из нее было грустно. Да и сейчас грустно, что мы снова расстались. Но теперь я вижу перед собой не воображаемую Соню, а тебя настоящую, живую с милыми твоими морщинками и усталым лицом»...

После свидания с сестрой в жизни Николая Раевского произошла еще одна очень судьбоносная встреча — первое свидание с Городом... Так опишет он его в письме: «Чем ближе к Тянь-Шаню, тем живее становится природа, а у самой Алма-Аты — богатейшие поля, колонны пирамидальных тополей и все это на фоне чудесных гор с заснеженными вершинами. Очарование, да и только...

Ночи в Алма-Ате мне напомнили Грецию — такая же ласковая теплынь, какую я описываю в «Днях Феокрита». Город совершенно удивительный — сплошной старинный парк — гигантские пирамидальные тополя, дубы, лет по восемьдесят — девяносто, акации и разные другие деревья, которые я уже не надеялся когда-либо увидеть. Здания невысокие из-за землетрясений: всего два — три этажа, так что их порой и не видно в этом удивительном парке. Дождей не было давным-давно, листва, к сожалению, пыльная, порастет все буйно, роскошно, стремительно, потому что воды сколько угодно. Вдоль улиц бегут арыки — поливай, сколько хочешь. Ты знаешь, я помню цветники царских резиденций, видел цветы Версаля, Праги, разных чешских магнатов, но Алма-Ата в этом отношении... Площадь цветов в центре города и главный цветник городского парка совершенно изумительны. Есть в городе красивые здания (например, театр оперы). Но, в общем, растительность преобладает над архитектурой. Я рад, что наконец-то увидел нечто подлинное».

Пройдет еще пять лет, прежде чем Николай Алексеевич Раевский переедет в Алма-Ату. За год до этого он, после сорокасемилетней разлуки, побывает в Москве, и лично познакомится с известной пушкинисткой Татьяной Цявловской, с которой переписывался несколько лет, и профессором Грабарь-Пассек. А потом и в Ленинграде, в Институте русской литературы Академии наук. Там Николаем Васильевичем Измайловым он будет представлен всем сотрудникам Пушкинского дома, где станет всегда желанным гостем...

В Алма-Ате Николай Ачексеевич работает в институте «Клинической и экспериментальной хирургии», составляя обширную библиографию работ по щитовидной .железе, на восьми иностранных языках, и выполняя переводы научных статей с французского, английского, чешского и других языков по разным разделам медицины. Осуществляя идею Ачександра Николаевича Сызганова, под руководством которого работал Раевский, он создает музей по истории хирургии Казахстана, занимается подготовкой и составлением сборника очерков по истории хирургии.

Получив возможность пользоваться обширными пушкинскими фондами богатейших алма-атинских библиотек, он погружается в работу над своей книгой о Пушкине «Если заговорят портреты». Ее в сокращении опубликует журнал «Простор». На следующий год в издательстве «Жа-зушы» будет издана полная версия первой книги Николая Раевского. Она вызовет большой интерес у читателей, и автор получит тысячи откликов не только из разных уголков огромной тогда страны, но и из-за границы. Закончив первую, Раевский сразу же приступит к новой рукописи.

Десять лет работал он над следующей книгой, имея теперь уже возможность более детально изучить свои пражские находки. Первооткрыватель дневника графини Долли и письма Пушкина к Долли Фикельмон -Н.А.Раевский живо и интересно делится с читателями подробностями жизни пушкинского окружения, безусловно, влиявшего и на судьбу поэта. Вторая книга «Портреты заговорили» имела еще больший резонанс. Она дважды переиздавалась, была переведена на иностранные языки. Вышла более чем полутора миллионным тиражом. И к автору полетели от благодарных читателей письма, письма, письма... Одно из них было от родной внучки Павла Воиновича Нащокина — Веры Андреевны, которая прислала Николаю Алексеевичу еще не опубликованные ранее материалы о своем дедушке. Это стало предтечей еще одной книги Раевского «Друг Пушкина Павел Воинович Нащокин». Впервые книга вышла в Ленинграде в издательстве «Наука». Позже она войдет в однотомник избранных произведений Н.А.Раевского, изданный, в Алма-Ате., тиражом в семьсот тысяч экземпляров.

Но, как это часто бывает, находились и те, кого не оставляли сомнения.

«Неужели где-то в далекой Алма-Ате можно написать что-то новое о Пушкине?». На этот счет, наверное, будут интересны мнения некоторых специалистов и коллег Николая Алексеевича.

Доктор филологических наук Сергей Иванович Фомичев: «Николай Алексеевич прочно связан с нашим Пушкинским домом. Он давно начал с нами творческую переписку. Есть у нас уже и фонд Раевского. Третья его пушкиноведческая книга о Павле Воиновиче Нащокине, ближайшем друге Пушкина, вышла в издании Академии наук под наблюдением, так сказать, Пушкинского дома... Что самое интересное, именно его книги подняли новую волну интереса к Пушкину, которая характерна для наших дней...»

Доктор филологических наук, ленинградский профессор Борис Бурсов: « С Николая Алексеевича Раевского начинается новая отметка в движении нашего пушкиноведения за многие десятки лет.... Я не скажу, что его работа самая выдающаяся, но это самая живая работа. А может быть самая живая работа — это и есть самая выдающаяся работа? Его книга «Портреты заговорили» приобрела огромную известность и популярность, привила особый вкус читателю... Ее популяризаторское значение трудно оценить.»

Писатель Олег Михайлов: «В чем же его успех, откуда такая популярность, почему нам так интересны книги Раевского о Пушкине?... Однако, когда вчитываешься, строка за строкой пропускаешь их через себя, то вдруг начинаешь понимать, что в них есть тот самый «эффект присутствия», без которого нет правды. Раевский как бы участник тех событий, о которых пишет. ... К тому же он - поэт. интерпретатор, блестяще справившийся с переводами выдающихся французских поэтов. Это человек необыкновенного артистизма... В его словах нет фальши...»

Думаю, что Н.А.Раевскому А.С. Пушкин помог ощутить (как когда-то, по признанию самого Пушкина, Денис Давыдов дал ему «почувствовать, что можно быть оригинальным») необходимость нетрадиционного жанра изложения своих исследований. Чтобы сделать их доступными не только узкому кругу специалистов. Это и стало секретом их чрезвычайной популярности, дало возможность многим людям узнать и полюбить не только Пушкина поэта, но и человека.

Позже в Алма-Ате, издательством «Жазушы», стотысячным тиражом издаются повести «Джафар и Джан» и «Последняя любовь поэта», рукописи которых ждали своего часа. Они тоже будут несколько раз переизданы у нас и за рубежом. Переведены на казахский и иностранные языки.

Но Пушкин до последних дней будет оставаться предметом его пристального внимания. Тема, с которой когда-то началась пушкиниана Раевского - «Пушкин и война», легла в основу его новой книги «Жизнь за Отечество», которую, к сожалению, он так и не успел закончить. Перед тем как подробно остановиться на тех эпизодах жизни поэта, когда он вплотную соприкоснулся с войной, Раевский обращается к родословной поэта и влияния на него военных друзей и знакомых, окружавших его.

Изучая библиотеку поэта, Раевский анализирует содержание литературы на военную тему, и находит подтверждение тому, что Пушкин не только живо интересовался, но и подробно изучал ее. Об этом свидетельствуют и поездка самого Пушкина в Оренбург и Уральск перед описанием «Истории Пугачева», и среди других книг, редкие издания приятеля поэта Л.И.Левшина, одно из которых «Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей» (1832г.). Выписки из этой книги, еще до ее выхода в свет, Пушкин опубликовал в «Литературной газете». Эта редкая книга хранится и в фонде Национальной библиотеки в Алма-Ате. Являясь важным основополагающим источником, в 1996 году она была переиздана трехтомником в Казахстане.

Отдельные главы книги НА. Раевского «Жизнь за Отечество» в разные годы были опубликованы в журнале «Простор», подтверждая обоснованность взгляда автора на Пушкина как военного писателя. Ее последние главы появились уже когда Николая Алексеевича не стало, как бы завершая неразрывную цепочку его жизненного круга: Раевский -Пушкин -Алма-Ата...

Как же удавалось этому незаурядному человеку совмещать все стороны своей разноплановой деятельности? Сам Николай Алексеевич говорил по этому поводу: «Необходимо три умения. Умение ясно и четко конкретизировать свою цель, умение чувствовать себя ответственным за исполнение поставленной задачи и умение распорядиться своим временем».

А в Алматы (Алма-Ате), продолжают рождаться литературные и научные произведения, вдохновленные гением великого русского поэта.

Автор выражает благодарность В.П. Татенко, режиссеру документального фильма «Портрет с кометой и. Пушкиным», и А. Ф. Головинскому, режиссеру фильма «Письма живого человека», за помощь в подготовке материала.

Аманат.- 2006.- №1.- С.126-132.

Римма АРТЕМЬЕВА

Раевский - Пушкин - Алма-Ата

В русской литературе Казахстана последней четверти XX века появились серьезные научные труды, посвященные необъятной теме — Пушкин. Книги казахстанского пушкиноведа Н.Раевского «Когда заговорят портреты» и «Портреты заговорили», по-прежнему, в научном обороте. Только один пример. В рубрике «Архив» первого выпуска литературно-художественного альманаха «Голоса Сибири» за 2005 год опубликован очерк С.Папкова, В.Сергиенко, А.Темниковой и М.Фаликовой «Древо с могучими корнями» (Памяти Дмитрия Орестовича Тизенга-узена), авторы которого ссылаются на книги известного казахстанского пушкиноведа, озвучивая его версию о том, что сцена посещения «Пиковой дамы» Германом списана с ночного визита Пушкина к «обворожительной посольше» Долли Фикельмон (Дарье Ти-зенгаузен, жене австрийского посла в России Шарля Луи Фикельмона), которая любила и была любима поэтом. По этой же версии — визит был первым и последним...

Чем же так притягательны книги Н.Раевского? Серьезное увлечение Пушкиным началось для писателя в 1928 году, когда в руки Николая Алексеевича попал двухтомник пушкинских писем, и доктор естественных наук Карлова университета в Праге буквально «заболел» Пушкиным: «Внутри зреет решение все бросить и отдаться постигшей меня страсти. Что и говорить, симптомы тяжелого заболевания налицо, и название ему — Пушкин!».

«Когда заговорят портреты» и «Портреты заговорили» своеобразны по жанру. Это не воспоминания современника, хотя, по свидетельству супруги писателя - Н. Раевской, «он был духовно связан с этой средой. А прабабушка его бывала на одних балах с Пушкиным.». По стилю книги Н. Раевского напоминают научные исследования, хотя отдельные очерки содержат «литературные портреты» Пушкина, Долли Фикельмон, Натальи Гончаровой. Они позволяют полнее воссоздать облик Н.Н. Гончаровой, живую картину жизни семьи Гончаровых, Д.Ф. Фикельмон, П. Вяземского, и, конечно же, самого Пушкина. Ценность книг, обогативших мировую пушкиниану, в том, что большое количество иноязычных документов, втом числе выдержки из писем Александра I к юной графине, внучке Кутузова, Д.Ф. Фикельмон и ее матери Е.М. Хитрово, переведены с французского самим Н. Раевским и опубликованы впервые. Таким образом, благодаря истинно подвижнической деятельности пи- сателя, новые материалы, введенные в научный оборот, становятся достоянием широкой научной и читательской аудиторий.

Н. Раевскому, в период его пребывания за границей, удалось завязать ряд знакомств в той среде, в которую попали пушкинские материалы. Писатель в полной мере осознавал свой долг перед русской культурой, перед светлой памятью гения. Ему посчастливилось разыскать и опубликовать много нового, уточнить переводы, отличавшиеся, к сожалению, неточностью как фактологической, так и небрежностью в передаче содержания, которое иногда было изложено весьма приблизительно.

Центральным очерком книги «Портреты заговорили» является, разумеется, очерк «Д. Ф. Фикельмон в жизни и творчестве Пушкина», но его предваряет небольшая по объему «Переписка друзей», в которой автор анализирует отношения графини и П. Вяземского, исходя из их эпистолярных бесед. Н. Раевский корректирует мнение П. Вяземского о Долли, который приписывал ей «простодушие»: «Было не «простодушие», а великолепная простота, которая далеко не всем дается...». На основе тщательного изучения дневников П. А. Вяземского и Д. Ф. Фикельмон Н. Раевский устанавливает точную дату их знакомства — 14 марта 18-30 года. Цитата из дневника Д. Ф. Фикельмон 18 марта 1830 года: «Познакомилась с князем Вяземским - он поэт, светский человек, волокита (потте а Ьоппез (ЪгШпез), некрасивый, остроумный и любезный». 29 марта дополняет: «Князь Вяземский...очень любезен; он говорит умно, приятно и легко, но он так некрасив».

В очерке «Д. Ф. Фикельмон в жизни и творчестве Пушкина» Н. А. Раевский мастерски объединяет в повествовании письма поэта и графини, а также друзей и знакомых Пушкина, цитирует дневниковые записи героини. Дневник сам по себе представляет ценность, поскольку в нем описаны события текущей жизни. В нем нет той ретроспекции, которая характерна для мемуаров. Н. Раевский, анализируя стиль писем, сравнивает французский подлинник и русский перевод, подчеркивая при этом, что русский перевод подчас выглядит бледнее, не передает всей гаммы чувств и оттенков. В дневниковой записи от 11 августа 1830 года, накануне свадьбы, Долли Фикельмон подчеркивает любезность поэта, оживление и веселость в разговоре: «Невозможно быть менее притязательным и более умным в манере выражаться». Далее следует комментарий Н. Раевского: «Графиня Долли очень ценила в людях умение вести беседу и, в особенности, способность говорить просто и занимательно. Чувствуется, что именно эта способность Пушкина, оттенявшая его блестящее остроумие и ум, особенно восхищала молодую женщину. А в графине Долли он видит исключительно умную, блестящую собеседницу, не говоря уже об ее способности очаровывать и редкой красоте».

Автор книги «Портреты заговорили» переосмысляет личность Натальи Николаевны Гончаровой, снабжая свою книгу прелестной акварелью, которую считает едва ли не лучшим литературным портретом жены поэта. В описании Пушкина как счастливого влюбленного Долли расходится с «Воспоминаниями» А. П. Керн, отмечавшей грусть и озабоченность поэта. В решающий момент его жизни - перед женитьбой, он казался Керн совсем другим человеком - серьезным, важным, молчаливым.

Ценность эскизного портрета Н. Н. Гончаровой в том, что она запечатлена здесь спустя несколько месяцев после замужества, большинство ее «портретов», как известно, относится ко времени ее вдовства или второго замужества. Так, в дневниковой записи от 21 мая 1831 г. появляется отсылка к Мадонне; возможно, цитата из самого Пушкина: «... это очень молодая и очень красивая особа, тонкая, стройная, высокая - лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с кротким, застенчивым и меланхолическим выражением, глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные, взгляд не то чтобы косящий, но неопределенный, тонкие черты, красивые черные волосы. Он очень в нее влюблен, рядом с ней его уродливость еще более поразительна, но когда он говорит, забываешь о том, чего ему не достает, чтобы быть красивым, - он так хорошо говорит, его разговор так интересен, сверкающий умом без всякого педантства».

Но через четыре дня в письме к Вяземскому от 25 мая графиня Фи-кельмон обнаруживает свой дар предвидения: «Жена его прекрасное создание: но это меланхолическое и тихое выражение похоже на предчувствие ... несчастия у такой молодой особы. Физиономии мужа и жены не предсказывают ни спокойствия, ни тихой радости в будущем». Продолжение этого в записи от 12 ноября 1831 г., после бала у председателя Государственного Совета Кочубея: «Поэтическая красота г-жи Пушкиной проникает до самого моего сердца. Есть что-то воздушное и трогательное во всем ее облике - эта женщина не будет счастлива, я в этом уверена! Она носит на челе печать страдания!..» И замыкает все это фраза, оброненная в письме опять-таки к Вяземскому от 12 декабря: «Пушкин у вас в Москве, жена его хороша, хороша, хороша! Но страдальческое выражение ее лба заставляет меня трепетать за ее будущность».

В ином ключе написано исследование российского литературоведа Абрама Терца «Прогулки с Пушкиным» (Вопросы литературы, 19-90, октябрь). Для нас оно представляет интерес в сравнительном плане с книгами Н. Раевского. Если стиль казахстанского автора интеллигентен, выдержан, научен, включает в себя по мере необходимости элементы художественности, то А. Терц (псевдоним Андрея Синявског — прим. ред.) нередко «провоцирует» читателя, так и предлагая последнему вступить в спор. Разговорный стиль в некоторых местах удивляет и обескураживает, его мнение не соответствует общепринятому. Вот один из примеров: «Строфа у Пушкина влетает в одно — вылетает в другое ухо: при всей изысканности она достаточно ординарна и вертится бесом, не брезгуя ради темпа ни примелькавшимся плагиатом, ни падкими на сочинителей рифмами».

А. Терц, высказывая парадоксальные мысли, иногда приходит к интересным выводам. В их ряду: светскость Пушкина родственна его страсти к кочевничеству. Пространственный вектор поэзии Пушкина тоже попадает в центр внимания автора «Прогулок...», очерчен он уже и в самом названии. «Образ легко и вольно пересекаемого пространства, наполненного пестрым смешением лиц, одежд, наречий, состояний, по которым скользит, вальсируя, снисходительный взгляд поэта, озаряющий минутным вниманием то ту, то иную картину, - вот его творчество в общих контурах». Подчеркивая энциклопедичность романа в стихах «Евгений Онегин», А. Терц выдвигает оригинальную гипотезу о близости сочинения Пушкина с адрес-календарем, с телефонной книгой: «Блестящее и поверхностное царскосельское образование, широкий круг знакомств и человеческих интересов помогли ему составить универсальный указатель, включающий все, что Пушкин видал или читал».

Н. Раевский был не просто писателем-эрудитом, он многое открыл сам, работал в архивах, в библиотеках, в частных коллекциях и т.д. Многие документы впервые ввел в научный оборот. А. Терц — исследователь текстов Пушкина и его наследия. В этом заключается принципиальное отличие как этих двух авторов, так и созданных ими сочинений. В то же время история — одно из действующих лиц их исследований. С ней неразрывно связан концепт памяти. «Нивелирующим тенденциям века, -пишет А. Терц, - Пушкин противопоставил аристократический принцип отсчета в истории и биографии, предусматривающий участие судьбы в делах человека. История, как и космос, сословна, иерархична и складывается из геральдических знаков, отчеканенных в нашей памяти во славу уходящим теням».

Еще один аспект, позволяющий проводить параллель между книгами Н. Раевского и А. Терца, - мотив воспоминаний. Этот мотив соединяет воедино временные пласты в книге Н. Раевского «Портреты заговорили». Находясь в гостиной замка Бродяны, автор вспоминает события 20-х годов XX века, непосредственным участником которых был сам, и тут же окунается в атмосферу послепушкинской эпохи, изучая документы, письма, рисунки в альбомах, портреты и т.д. У А. Терца мотив воспоминаний прослежен в поэтическом творчестве русского поэта: «Его герои не так живут, как перебирают прожитое... Итоговое «Вновь я посетил...» сплошь исполнено как ландшафт, погруженный в воспоминания, в том числе — как в давнем прошлом воспоминалось давно прошедшее, уходящее все глубже в минувшее — «иные берега, иные волны». Здесь же свое завещание: вспомни! — Пушкин передает потомству». Точно также и Н. Раевский как завещание потомкам оставил свои книги, ставшие заметным вкладом в пушкинистику.

Тема любви — общая для исследований Н. Раевского и А. Терца, но если Н. Раевский пытается определить роль женщин, которых любил поэт, которыми восхищался, в его жизни и судьбе, то А. Терц вновь связывает мотив воспоминаний и любовную тематику в творчестве Пушкина. «В воспоминании — в узнавании мира сквозь его удаленный в былое и мелькающий в памяти образ, вдруг проснувшийся, возрожденный — мания и магия Пушкина. Это и есть тот самый, заветный, «магический кристалл». Его лучшие стихи о любви не любви в собственном смысле посвящены, а воспоминаниям по этому поводу. «Я помню чудное мгновенье». В том и тайна знаменитого текста, что он уводит в глубь души, замутненной на поверхности ропотом житейских волнений, и вырывает из забытья брызжущее, потрясающее нас откровение — «ты!» Мы испытываем вслед за поэтом радость свидания с нашим воскресшим и узнанным через века и океаны лицом».

Таким образом, «возвращенная Пушкиниана» позволяет современному читателю приблизиться к разгадке трех тайн великого поэта: тайне творчества, тайне духа и тайне личности.

Казахстанская пушкиниана рубежа XX и XXI веков была бы неполной без книг К. Гайворонского «Поговори мне о себе» и «Между Сцил-лой и Харибдой». В повести «Между Сциллой и Харибдой» (Алматы: «Раритет», 2001) тема ограничена взаимоотношениями Пушкина и декабристов, Пушкина и Николая I. К. Гайворонский взял на вооружение методологию Уайлдера, автора романа «Мартовские иды», состоящего сплошь из документов, рожденных фантазией писателя, за исключением одного, позаимствованного у Светония. «Фальсификация Уайлдера образует воздух эпохи», - уверен К. Гайворонский. Казахстанский автор предлагает новое прочтение давно известного, основывая свою точку зрения, в некоторой степени отличную от общепринятых и распространенных взглядов, на документах, письмах, дневниках, свидетельствах современников. К. Гайворонский вступает в диалог с теми, кто неверно или тенденциозно цитировал документы, умалчивал о тех или иных фактах, был неточен. Автор открыто провозглашает свои задачи, во Вступлении к книге, озаглавленном «Вместо предисловия», звучит авторская речь: «Я буду показывать, как препарируют фразы, вытаскивая их из контекста, меняя смысл того или иного документа».

В композицию «Между Сциллой и Харибдой» включена переписка Пушкина с Вяземским, Бенкендорфом, Бенкендорфа с Пушкиным, записки Вигеля и др. К. Гайворонский цитирует И. Новикова «Пушкин в Михайловском», Н. Я. Эйдельмана «Секретная аудиенция» и «Большой Жанно», отмечая, что последнее произведение построено на подлинных мемуарах Пущина, словно их продолжение; Н. Раевского «Портреты заговорили» и др. Но главное для нас, что писатель спорит со своими пред- шественниками, дополняет обнаруженные и зафиксированные ими сведения, уточняет их, пытается добраться до сути, восстановить картину происходящего.

Василия Андреевича Жуковского он характеризует как человека «добрейшей души, бескорыстного, независтливого», который ходатайствовал перед царственными особами за всех, кто к нему обращался. Цитируя записки Вигеля, К. Гайворонский тут же дает сведения о нем: крупный чиновник, в 1862 году бессарабский губернатор, дослужился до тайного советника..., знаком с Пушкиным по литературному обществу «Арзамас», литератор.

Прямая авторская речь нередко становится одним из существенных компонентов повествования. Приемы ее включения могут самыми разнообразными: от ремарок («Движения души подчас невозможно объяснить», «Письменная речь интимнее устной...», «Самое сложное в жизни - человеческие отношения» и т.д.), то развернутого лирического отступления. Один из ярких примеров: «В судьбе есть обратный механизм. Порою случай, первоначально влекущий нас к неприятностям, неожиданно разворачивается и, подобно дикому жеребцу, взламывает изгородь, сколоченную из жердей политического и социального свойства. Вчера еще чреда событий влекла кого-то к гибели, но сработала тайная пружина — и вы на коне. Раздумывая о случившемся, человек с удивлением обнаруживает, что вывернуться из тисков обстоятельств ему помогло действо, совершать которое ему вроде бы и не следовало».

К. Гайворонский не согласен с утверждением Н. Раевского, высказанным им в книге «Портреты заговорили», о том, что Пушкин не любил Николая 1, но с симпатией относился к императрице. К. Гайворонский предпринимает попытки установить, как на самом деле относились друг к другу Пушкин и императрица Александра Федоровна: симпатия их была обоюдная, о чем свидетельствуют записи в Дневнике поэта («Я ужасно люблю царицу..», «Государыня очень похорошела») и свидетельство Нащокина, записанное Бартеневым («Императрица удивительно как ему нравилась; он благоговел перед нею, даже имел к ней какое-то чувственное влечение»).

Теме «утаенной» любви поэта посвящена книга О. И. Видовой «Души неясный идеал... Идеал А. С. Пушкина и проблема «утаенной» любви поэта в пушкиноведении.». (Москва: Дрофа, 2004) автор которой приходит к интересному выводу: «Под «утаенной» любовью подразумевается идеал, какой сложился у Пушкина под влиянием царственно прекрасных особ: императриц Елизаветы Алексеевны, Александры Федоровны, княгини Евдокии Ивановны Голицыной, фрейлины Екатерины Павловны Бакуниной, озаривших небесным светом воображение юного поэта. Наталья Николаевна явилась в жизни Пушкина своеобразной его материализацией».

Пытается автор повести-эссе «Между Сциллой и Харибдой» разобраться и в сложностях отношений поэта и императора Николая Павловича, человека энергичного, требовательного, властного, неутомимого. В частной переписке поэт отзывался об императоре с глубокой симпатией. Именно этот факт пушкиноведы игнорируют, так как он не поддается привычной интерпретации.

Диалог Пушкина с Николаем I смонтирован К. Гайворонским из воспоминаний Хомутовой, Струтыньского, Н.И. Лорера («Записки моего времени»), Грота, Вигеля, Н. К. Шильдера («Император Николай 1, его жизнь и царствование») и мемуаров В. В. Вересаева («Пушкин в жизни»). С целью восстановления более полной картины отношений поэта и государя цитируется письмо А. Бенкендорфа А. Пушкину, где примечательны следующие строки: «Сочинений Ваших никто рассматривать не будет; на них нет никакой цензуры: Государь Император сам будет и первым ценителем произведений Ваших, и цензором. Объявляя Вам сию монаршую волю, честь имею присовокупить, что как сочинения Ваши, так и письма можете для представления Его Величеству доставлять ко мне; но, впрочем, от Вас зависит и прямо адресовать на Высочайшее имя».

Об отношении императора к поэту свидетельствует и фраза из письма П. В. Нащокину (июль 1931 года): «Царь со мною очень милостив и любезен. Того гляди, попаду во временщики». Хорошим отношением к себе со стороны Николая 1 воспользовался Пушкин для того, чтобы издать в 1835 году мистерию В. Кюхельбекера «Ижорский» в типографии III отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, в Санкт-Петербурге. «Могли помыслить, - восклицает автор книги, - государственный преступник Кюхельбекер о том, что его мистерию издадут в лучшей типографии России?!».

К. Гайворонский ставит под сомнение мнение литературоведов (в частности, Б. С. Мейлаха) о влиянии членов тайных обществ на Пушкина, о том, что ему принадлежит авторство слова «декабристы». Среди будущих декабристов у Пушкина, по мнению К. Гайворонского, всего два друга: Пущин и Кюхельбекер, остальные — знакомые. Ссылаясь на мнение Вяземского, автор книги резюмирует: соображение и расчет, а не желание спасти Пушкина доминировало в отношениях декабристов к Пушкину.

Исторические документы, письма, свидетельства современников — вот источник, на основании которого переосмысливается деятельность декабристов. Более подробно даны характеристики Рылееву («Он был искренен, желая добра родной земле, свободы соотечественникам. Это желание было столь огромно, что поглотило его»), Пестелю («По неистовому желанию, взяв власть, принести добро Отчизне — рядом с Рылеевым стоит Пестель»).

По отношению к сосланным в Сибирь декабристам Николай Павлович не проявлял мелочной мстительности. Один из примеров, приведенный в книге «Между Сциллой и Харибдой»: государственному преступнику Вольфу было дано разрешение врачевать. Более того, приводится свидетельство Бенкендорфа: «По воле государя были даны самые строгие и подробные приказания о хорошем содержании и охранении здоровья арестованных; с другой — прилагалось неусыпное старание тотчас освобождать тех немногих, которые были задержаны по ошибке, или которых вина оказалась слишком маловажною».

Таким образом, К. Гайворонский предпринимает попытку на основе свидетельств историков (Н. К. Шильдера и др.), самих участников тех исторических событий (Бенкендорфа, А. О. Смирновой-Россет и др.), переписки (Бенкендорфа с Уваровой и др.) установить более точную картину происходящего, выявить действительные отношения Пушкина к декабристам и декабристов к поэту. К, Гайворонский ставит в вину создателям художественного фильма «Звезда пленительного счастья» (режиссеру В. Мотылю и др.) сумбурность и лживость второй серии фильма, одну из сцен которой он называет постыдной. Речь идет о венчании Анненкова и француженки Полины Гебль, когда из-под венца героя уводят двое стражников и избивают в присутствии молодой жены, а генерал Лепарский, комендант Петровского Завода, ухмыляется в усы. На самом деле, генерал, человек высокообразованный и благородный, в котором декабристы души не чаяли, был посаженым отцом на свадьбе. Это исторический факт.

Истинную картину происходящего казахстанский автор восстанавливает из мемуаров Н. И. Лорера «Записки моего времени», отбывавшего ссылку вместе с Анненковым. Генерал Лепарский — сослуживец императора, пользовавшийся его доверием. Именно ему император вручил особую инструкцию, с которой никто нс был знаком. Декабристы жаловались на однообразное питание: грибы, рыба, дичь, щи, каша с куском говядины. Наиболее состоятельные из них выписывали поваров. В распоряжении декабристов были рояль (его прислала Лунину сестра — генеральша Екатерина Уварова), скрипки, виолончели. Хором дирижировал декабрист Свистунов.

На одной из дневниковых записей поэта основан эпизод пьесы М. А. Булгакова «Последние дни». Жуковский и Николай I беседуют о Пушкине: «Злодей истории не имеет. У него (Пушкина) вообще странное пристрастие к Пугачеву». Но интерпретация этого эпизода дана неверно, как неверно расставлены акценты и в диалоге.

К. Гайворонский восстанавливает суть происходящего на основании дневниковой записи от 28.02.1834: «Государь позволил мне печатать «Пугачева»; мне возвращена моя рукопись с его замечаниями (очень дельными). В воскресенье на бале, в концертной, государь долго со мною разговаривал; он говорил очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения». 6 марта 1834 года Пушкин фиксирует в дневнике следующий факт: «Царь дал мне взаймы 20 000 на печатание Пугачева. Спасибо».

Из-за подобных перекосов в оценке фактов вполне объясним отказ известного писателя В. В. Вересаева, автора фундаментального собрания документов «Пушкин в жизни. Систематический свод подлинных свидетельств современников» быть соавтором пьесы «Последние дни». М. Булгаков в пьесе следовал концепции, принять которую В. Вересаев просто не мог. Авторский комментарий на страницах повести К. Гайво-ронского строг и выдержан. Автор понимает, что М. Булгаков чувствовал правоту В. Вересаева, но и М. Булгакова тоже можно понять: «Материальное положение — хуже некуда. Вещи, написанные им, завязли в редакциях, как в трясине. Никакого проблеска. Между тем грядет 1937 год. Каким он станет для страны, Михаил Афанасьевич не мог предполагать, но одно, очень важное обстоятельство он учитывал точно: 1937-й — год столетия со дня смерти Пушкина. Лучшего повода для постановки «Последних дней» нельзя вообразить».

Так жизнь и творчество А.С. Пушкина, поэта ренессансного типа, по-прежнему приковывают к себе пристальное внимание современных казахстанских и российских исследователей, в книгах которых давно известные факты и эпизоды получают принципиально новое толкование и объяснение. Пушкин продолжается...

Аманат.- 2006.- №1.- С.110-120.